Не отдавать им Бога

Мы все, или по крайней мере очень многие из нас, уже привыкли возмущаться так называемой "повесткой": тем, как в современных фильмах, сериалах, медиа и вообще в культурном пространстве снова и снова проталкивается один и тот же набор лево-либеральных идей — феминизм, критика традиционной семьи, подозрительное отношение к религии, борьба с "патриархатом", разговоры об угнетении, травме, идентичности и свободе выбора. И от этой чрезмерной идеологической интоксикации многих, причём совершенно справедливо, уже начинает воротить: слишком часто вместо искусства нам подсовывают воспитательную лекцию, где заранее известно, кто хороший, кто плохой и что именно зритель обязан почувствовать. В этом раздражении есть смысл. Но если мы хотим думать серьёзнее, чем просто кричать "опять повестка!", придётся признать: иногда даже через эту раздражающую упаковку культура задаёт настоящие вопросы, от которых религиозному и традиционному обществу не стоит отмахиваться.

Именно так, на мой взгляд, надо смотреть на такие вещи, как "Неортодоксальная" или "Рассказ служанки". Да, там есть повестка. Да, религиозный мир там часто показан через травму, давление, унижение и бегство. Да, авторский взгляд там далеко не нейтрален. Но если мы на этом остановимся, если весь наш ответ будет состоять только из привычного раздражения — "опять они показывают религию как тюрьму, опять они ненавидят традицию, опять они рисуют карикатуру на верующих", — мы упустим главное. Потому что эти произведения важны не тем, что дают честную и полную картину религии. Они её как раз не дают. Они важны тем, что показывают, каким становится религиозный язык, когда его захватывают страх, власть, контроль и псевдосвятость.

Меня здесь настораживает не сама критика ультрарелигиозного мира. Такая критика часто необходима. Меня настораживает другое: очень соблазнительная реакция, когда человек видит религиозное насилие и делает слишком простой вывод. Он смотрит, как Бог превращается в дубинку, как семья становится тюрьмой, как община превращается в систему надзора, как "скромность" становится языком контроля над женщиной, как "традиция" используется для того, чтобы человек не жил, а соответствовал заранее написанной роли, — и ему хочется отшатнуться от всего этого целиком. Не только от конкретного фанатизма, не только от конкретной общины, не только от конкретной формы насилия, а от самого религиозного языка: от слова "святость", от слова "Галаха", от слова "традиция", от слова "семья", от слова "Бог". И вот здесь, в этой понятной, почти физической реакции отвращения, начинается большая ошибка.

Ошибка не в том, что человек ужасается религиозному насилию. Ужасаться ему необходимо. Более того, религиозный человек должен ужасаться ему первым, потому что насилие, совершённое от имени религии, не просто ломает человека, оно ещё и оскверняет сам религиозный язык. Оно делает так, что при слове "Тора" человек слышит не голос завета и ответственности, а приказ молчать; при слове "Галаха" он видит не путь жизни, а бюрократию запретов; при слове "раввин" представляет не учителя, а надзирателя; при слове "община" вспоминает не солидарность, а коллективное давление. Но ошибка начинается тогда, когда из этого делается слишком лёгкий вывод: если религиозный язык может быть использован для подавления, значит, всякая религия по сути и есть подавление; если традиция может стать тюрьмой, значит, всякая традиция есть только подготовка к тюрьме; если фанатики говорят от имени Бога, значит, честный человек должен уйти из этого языка и оставить его фанатикам.

Именно это, возможно, и есть самая опасная победа псевдорелигиозного мира. Он побеждает не только тогда, когда заставляет людей подчиняться. Он побеждает и тогда, когда заставляет своих противников поверить, что именно он и есть настоящая религия. Гилеад из "Рассказа служанки" страшен не только потому, что превращает женщину в функцию и государство в теократическую казарму, но и потому, что захватывает всё религиозное воображение: после него зрителю трудно представить себе веру, которая не хочет командовать телом, ломать личность и распределять людей по клеткам. "Неортодоксальная" действует иначе, тише и ближе: там человек задыхается не под сапогом тоталитарного режима, а внутри семьи, брака, соседей, привычек, заботы, слухов и обязанностей. Там насилие не всегда кричит; оно часто говорит тихо, почти ласково. И потому особенно легко решить, что проблема не в определённом типе закрытой ультрарелигиозной общины, не в страхе перед свободой, не в превращении традиции в коллективную собственность старейшин, а в ортодоксии как таковой, в религиозной семье как таковой, в еврейском законе как таковом.

Но это неверный вывод. И он опасен именно потому, что кажется морально благородным. На самом деле он делает подарок тем самым людям, против которых направлен протест. Фундаменталист только этого и ждёт: чтобы всякий критик его власти выглядел врагом религии, чтобы всякое требование свободы звучало как ненависть к Торе, чтобы разговор о достоинстве женщины, гражданском равенстве, нормальном образовании, службе в армии, свободе совести и ограничении власти раввината можно было представить как очередной поход безбожников против святости. Грубый антиклерикал для фанатика не опасен. Он ему удобен. Его можно показать детям, ученикам, избирателям, сомневающимся людям и сказать: "Видите, вот что снаружи. Там не свобода, там пустота. Там не достоинство, там ненависть к Богу. Там не забота о человеке, там желание разрушить семью, народ, Тору и весь наш мир". И когда противник действительно говорит языком презрения ко всякой религии, он сам помогает этой пропаганде работать.

Настоящая опасность для фундаментализма начинается не там, где перед ним стоит человек, который ненавидит религию, а там, где перед ним стоит человек, который отказывается отдавать ему религию. Человек, который говорит: я не против Торы, я против вашей монополии на Тору; я не против Галахи, я против превращения Галахи в партийную дубинку; я не против скромности, я против того, чтобы скромность означала контроль над женщиной; я не против общины, я против общины, которая пожирает личность; я не против семьи, я против семьи, превращённой в механизм давления; я не против еврейского государства, я против того, чтобы еврейское государство стало казённой теократией, где святость обслуживает бюджетные коалиции, раввинские дворы и политических торговцев религиозной лояльностью. Такой человек куда опаснее для ультрарелигиозного проекта, потому что его нельзя просто вытолкнуть наружу и объявить врагом Бога. Он стоит внутри еврейского языка, внутри традиции, внутри ответственности за народ и государство — и говорит: вы украли слова, но слова не ваши.

Именно поэтому сопротивление псевдо- или ультрарелигиозному курсу не должно быть менее религиозно грамотным; оно должно быть более религиозно грамотным. Оно не должно говорить: раз фанатики взяли Танах, значит, Танах надо оставить фанатикам; раз харедимная политика говорит от имени Галахи, значит, Галаху надо выгнать из общественного разговора; раз клерикалы прикрываются еврейством, значит, само еврейство должно стать частным хобби, которое приличный человек прячет дома. Это капитуляция, а не освобождение. Освобождение начинается там, где мы говорим: нет, вы не владельцы Бога; нет, вы не владельцы Торы; нет, вы не владельцы еврейской памяти; нет, ваша версия религиозности не имеет права выдавать себя за весь иудаизм.

При этом важно не впасть в обратную глупость. Не всякая критика религиозного принуждения является ненавистью к религии. Человек, который требует гражданского брака, равенства перед законом, нормального образования, службы в армии, защиты достоинства женщины, ограничения власти раввината и невмешательства государства в интимную жизнь граждан, вовсе не обязан быть врагом Торы. Очень часто всё наоборот: именно он защищает возможность нормальной религиозной жизни от её превращения в государственный департамент принуждения. Но и обратное верно: не всякая религиозная позиция является дорогой к Гилеаду; не всякая ортодоксия является тюрьмой; не всякая община является сектой; не всякий раввин является надзирателем; не всякая Галаха является отказом от свободы. Если мы не умеем удерживать эти две истины одновременно, мы неизбежно становимся участниками войны карикатур, где с одной стороны стоят люди, для которых всякая свобода есть разврат, а с другой — люди, для которых всякая святость есть угроза.

Израиль особенно не может позволить себе такую примитивную развилку, потому что Израиль не является ни нейтральной либеральной территорией с ивритскими дорожными знаками, ни частным владением раввинских партий. Это еврейское и демократическое государство, и обе части этой формулы требуют серьёзности. Еврейское государство не может стыдиться Танаха, Шаббата, праздников, иврита, национальной памяти, возвращения в Сион, связи народа с землёй, исторического опыта изгнания и восстановления государственности. Но демократическое государство не может позволить, чтобы эта память превращалась в аппарат принуждения, чтобы религиозные партии приватизировали еврейство, чтобы одна группа объявляла себя хозяином святости, а всех остальных — гостями, которых терпят до тех пор, пока они платят налоги, служат в армии и не мешают "настоящим" хранителям Торы жить за счёт государства, которое они сами не готовы признать как общее гражданское пространство.

Вот почему сегодня так важно говорить не только против ультрарелигиозного курса, но и против той интеллектуальной слабости, которая оставляет религию ультрарелигиозным. Нельзя победить карикатуру на религию, если ты сам поверил, что карикатура и есть оригинал. Нельзя защитить свободу, если ты согласился, что свобода несовместима с верой. Нельзя построить нормальное еврейское государство, если каждый раз, когда фанатики хватают священные слова грязными руками, мы вместо того, чтобы вырвать эти слова обратно, просто выбрасываем их на помойку. Нет, эти слова нельзя отдавать. Тора, Галаха, святость, семья, народ, государство, свобода, ответственность — это не их частная собственность. И если мы действительно не хотим жить в Гилеаде, нам придётся не убегать от этих слов, а возвращать им человеческий, еврейский и моральный смысл.